Продолжая сравнение буддизма и христианства, следует сказать, что в отличие от последнего, также высоко оценивавшего значимость мо­тива, буддийская этика, как светская, так и монашеская, была в целом гораздо более прагматичной. Истина совпадала с пользой для духовного прогресса и конечного освобождения.

Ученые спорят, чего в буддийской добродетели больше - эгоизма (некоторые считают, что ряд высказываний Будды поразительно напо­минает теорию "разумного эгоизма") или, напротив, альтруизма. При­знаться, буддийские источники дают достаточно свидетельств как в пользу первого (все, что вытекает из принципа: "Будьте сами себе све­тильниками"), так и в пользу второго (принципы благорасположенности 76 ко всему живому, или анукампа, метта, или любви, сострадания, или каруна).

Думается, что вопрос в форме "или-или" поставлен некорректно. Вряд ли альтернатива эгоизма-альтруизма осознавалась во времена Будды. Скорее похоже на то, что ранние буддисты не видели прин­ципиального различия между действиями для себя и действиями для других. Например, в "Сатипаттхана-сутте" сказано: "Тот, кто защи­щает себя [от перерождения], защищает других [от перерождения]". Предполагается, что, изменяя себя, очищая свою психику от аффек­тов, адепт буддизма изменяет в некотором смысле и окружающий мир. Именно в этом ключе, видимо, и следует понимать еще один важный буддийский принцип - сарва атмата, или отношение ко всем суще­ствам как к самому себе.

Подобная, если угодно, эго-альтруистическая этика вытекала из более фундаментальных мировоззренческих принципов в учении об отсутствии души (анатма) и взаимозависимом возникновении (пра- титья самутпада). Если видеть в личности не атман, а лишь группу скандх, взаимодействие которых регулируется законом взаимозави­симого возникновения, то содержание внутреннего опыта индивида пе­рестает быть чем-то изолированным от внешнего мира. Все перепле­тается в сложной сетке взаимозависимости и взаимообусловленности, что делает всякое разграничение на "внешнее" и "внутреннее", строго говоря, условным и маловразумительным. Поэтому-то происходящее с отдельной личностью не безразлично для судеб мира в целом. Если все в нем, в том числе и мы сами, есть лишь поток элементов-дхарм, то любовь к ближнему, дальнему, сострадание и другие аналоги хрис­тианских добродетелей приобретают иной смысл. Их нравственный императив, опирающийся на непривязанность к сансарному потоку, мо­жет показаться довольно суровым, чтобы не сказать жестоким. Сострадание в раннем буддизме (в махаяне ситуация меняется) не имеет ничего общего ни с жалостью, ни с со-страданием в смысле постановки себя на место другого человека и принятие на себя его горестей. Будда никай сострадает, но не утешая, а нацеливая на преодоление страдания через понимание и изменение себя.