Начнем с того, что слово Будды не было для буддистов священным в том же смысле, в каком христиане и мусульмане считали "свя­щенным" все, что вышло из уст основателей их религий. Поскольку буддизм не признавал существования бога-творца, слово Будды не могло считаться ни "боговдохновенным", ни "откровенным". Это было, бесспорно, человеческое слово, отвечавшее тем принципам челове­ческого общения, которых придерживался Будда. А он, как мы помним, говорил так, чтобы его понял каждый собеседник, то есть его речь непосредственно зависела от той конкретной ситуации общения, в которой он оказывался, от повода для проповеди и от уровня умственного развития, характера, темперамента и т.п. тех, кто её слушал.

Однако было бы ошибочным полагать, что Будда просто говорил разным людям о разных вещах. Несомненно, что говорил он об одном, но чтобы его понимали в разной аудитории, прибегал к разным словесным формам. Что же было неизменным смысловым ядром его проповедей? Буддист скажет, что это Дхарма — квинтэссенция духов­ного знания, открытого Буддой в момент "просветления". Дхармой называли и учение основателя буддизма в целом, и вместе с тем - самый сокровенный смысл этого учения, закон, истину.

Поэтому, если прибегнуть к европейской философской терминоло- |тии, проблему отношения "слова Будды" и Дхармы можно толковать как отношение истины и способов ее выражения. Буддисты утвержда­ют, что Дхарма вечна и существует всегда, независимо от того, "открыта" она кем-то или нет. Мы знаем, что до Шакьямуни было множество пратьекабудд - будд "для себя" - которые тоже постигли Дхарму, но не захотели поделиться своим открытием с другими, до­вольствуясь только собственным спасением. После же Будды Шакья­муни были и другие будды и бодхисаттвы. Стало быть, Шакьямуни не был единственным и уникальным глашатаем Дхармы.

Из всего этого напрашивается вывод, что в истории буддийской веры фигура "открывателя" и "глашатая" Дхармы по сравнению с са­мой Дхармой была как бы второстепенной и вспомогательной. Роль Будды таким образом сводилась лишь к тому, чтобы донести Дхарму до живых существ. Это подчеркивал и сам Будда, когда перед окон­чательным уходом в нирвану наставлял своих последователей в их религиозных устремлениях полагаться не на него, Будду, а лишь на Дхарму и самих себя.

Таким образом, мы можем говорить о том, что в сравнении с вечной Дхармой, слово Будды было чем-то относительным, ограниченным пре­делами опыта отдельной личности как проповедника, так и слушателя проповеди. Принцип относительности слов Будды при абсолютности Дхармы я буду условно называть принципом "приоритета" Дхармы. Именно этот принцип и лежит, как мне кажется, в основе собственно буддийской герменевтики, т.е. методов понимания и истолкования речений основателя буддизма и его последователей.